ПИСАТЕЛЬ ЕВГЕНИЙ СУХОВ О РУССКОЙ ВЕРЕ

Ирина Чутчикова

Не было дороги к монастырю – топь одна, и опоясала она берега Студеного моря крепко… Болотина берегла святыню монастыря, чтоб чужой – по недомыслию или же по неведению – не порушил дурным взглядом обитель.

И потому лишь неистовые могли добраться сквозь эту топь: особенный народ, которому в миру никак уже невмоготу оставаться. Они готовы были увязнуть по горло в зеленоватой жиже, они рисковали сгинуть совсем в болотах… все лишь затем, чтобы очутиться во стенах святого дома!

И потому вот каждый русский монах, попавший во святую обитель, что на Студеном море, напоминал каленое негнущееся кольцо – единицу, из коих составляется стальной панцирь ратника.

Гордей преодолел болота только на третьи сутки и, обессиленный, свалился на песчаный брег океана. Без счета он проваливался по горло, многажды глотал болотную грязь, падая лицом, два раза едва не утонул и сейчас, лежа у самого прибоя, у кромки, осознавал, что это первый шаг к постничеству.

Ласкали волны его ладони, касаясь пальцев так бережно, как это умеет лишь любящая женщина. А еще шепот, шепот, шепот прибрежной пены… Трудно было поверить, что это не колыбельная, а разговор гравия со струящейся соленой водой.

- Куда ты, мил-человек, путь держишь? – услышал над собой Гордей мягкий голос.

Оторвал Гордей лицо от песка и посмотрел на говорившего. На него взирал дряхлый старик с добрым лицом, видно, так же стары были валуны, торчащие из топи, таким же древним было море. Может, это на помощь Гордею явился апостол, чтобы на своих руках перенести на далекий остров…

Оперся Гордей на протянутую руку старца и вдруг почувствовал под ладонью такую твердь, какая сумела бы соперничать даже с камнем; однако она была также холодна, как дыхание бездонной пещеры.

- Сколько же тебе лет, старик? – спросил Гордей.

И вновь он увидел ту же детскую улыбку, которая очень подходила к древнему лику старца.

- Свои годки я перестал считать, когда мне исполнился век, - отвечал монах, - так что каждый прожитый день для меня подарок от Господа…

Гордей сумел убедиться, что святая обитель – это не только величавый собор на вершине утеса, вылепленный так же рискованно и ладно, как гнездо стрижа у самого края обрыва, но это еще и огромные многосаженные стены, подпирающие небеса. Строгая цитадель, способная отразить самый могучий натиск неприятеля. Ежели не ведать, что в каменных строеньях живут монахи, молящиеся о спасении души, то можно было бы подумать, что здесь укрылся многочисленный отряд воинов, обороняющийся от вражьей напасти…

Всякий чернец был занят своим делом: одни латали сети, да такие огромные, что, казалось, ими можно перегородить половину моря; другие смолили суденышки; третьи колотили мечами соломенные чучела – в ударах столько неистовости и злобы, что можно было бы предположить о том, что следующего же дня ожидалась сеча…

Вот, это написано у Евгения Сухова про монастырь Соловецкий, который на крайнем Севере земли нашей. А есть у него и про Данилов монастырь, что в Москве:

Стоял сей монастырь на самой дороге, и с высоты колокольни просматривался путь едва ли не на два десятка верст. Монахи обладали святым правом умереть первыми, встав на пути врага, а в этом и заключалась высшая государева награда. Вот потому служили в Даниловом монастыре бывшие воины. Чернецы жили в постоянном ожидании войны, тренируя тело и закаляя дух, и даже самый престарелый инок так искусно владел кистенем и мечом, как не умели рынды в государевом окружении…

Еще Евгений Сухов хорошо описывает веру нашу православную, какой она была у народа, у знати и у царя до никонианской реформы. То есть до того времени, когда ведические – то есть исконно-православные (Правь славили) обычаи были с какой-то стати объявлены неприличными для христианина.

Всякому православному было известно, что каждый ствол в чаще имеет душу, но особыми считались березы, знавшиеся не только с лешими, но и с лебедиными девами. А потому венки из берез встречали Ивана IV Васильевича всюду: у ворот и на заборах, на дверях и у конюшен, густыми ветками был украшен самый загривок крыши, вырезанный в форме кукарекающего кочета. Добрый березовый дух должен был войти в дом, чтобы одарить богатством и счастьем каждого его обитателя.

В Троицын день березе поклонялись так же, как чудодейственной иконе, а потому Иван Васильевич слез с саней, перекрестился на волшебный венок и, после малого поклона, ступил на боярский двор.

Все это выдержки из романа Сухова «Царские забавы». Считаю, что они же есть и лучшие места в нем. Потому что в остальном автор без разбору сплетает воедино и общеизвестную хронику, и сказочные отечественные легенды, и злобные байки иноземцев, которые готовы были стократ преувеличить жестокости, совершавшиеся в эпоху Ивана Грозного, а самого его представить чем-то вроде чуть менее жуткой копии Влада Цепеша. И в результате как-то все оно взаимообнуляется. А ведь эпоха-то была непростая. И по-настоящему смог бы ее раскрыть только такой роман, который бы оказался весь настолько глубок, как эти фрагменты.

Ирина irena_vach@mail.ru