Вы держите в руках книгу Ярослава Астахова «Лезвие Осознания». Она увидела свет как художественное приложение к альманаху «Исконный Триглав». Мы, редакционный совет альманаха, обсуждали на сессиях два вопроса: отвечает ли целям «Исконного Триглава» существование художественного приложения? если да – работы какого автора достойны быть представлены в первом выпуске? Как видите, вопрос первый был решен положительно, а второй – в пользу Ярослава Астахова.
Итак, почему Астахов? На это невозможно ответить, не сказав хотя бы несколько слов о том, что представляет собой альманах, каким же именно целям соответствует существование у него художественного приложения. Задача «Исконного Триглава» есть представлять русские исконные: богословие, философию, предание, обычаи. Мы излагаем все это строго соответственно Русской Северной Традиции. Это духовное учение известно современному читателю по книге «Гиперборейская Вера Русов», переиздаваемой с 1999 года. (Ключевые фрагменты работ, составивших книгу, размещены в Сети: http://hyperboreja.narod.ru ). Что такое Традиция? Это цепь непрерывной передачи Знания от учителя ученику. В случае нас, Русов, такая передача насчитывает уже около двадцати тысячелетий. Что бы ни говорили те, которым желательно урезать нашу историю.
Однако, Традиция представляет собой не только сведения о прошлом; не только каноны и нормы, осознанно принимаемые как образ жизни последователями. Традиция – это прежде всего есть Дух. Передача духовного учения неполна, если не используются для передачи также средства художественные. Проповеди и философские штудии могут сообщить идейный каркас, художественные же произведения – настроение, состояние души человека, стоящего в Традиции.
Союз людей, принимающих Русскую Северную Традицию как образ мысли и жизни – Русское Общество – оказался весьма богат художественно одаренными собратьями. Некоторые наши произведения – как стихи, так и проза – представлены на Странице Общества: http://rusobsch.narod.ru Нам было из чего выбирать, но мы решили посвятить первый выпуск приложения именно творчеству Ярослава Астахова. Почему?
Главным аргументом было не то, что это имя известно – публикациями в журналах «Смена», «Искатель», «К единству!» (орган Международного Фонда единства православных народов), а также и в другой многотиражной периодике. И даже не то, что Астахов – наш давнишний соратник. Заинтересовал именно сам проект. Внимание редакционного совета «Исконного Триглава» всегда будут привлекать работы такого качества и характера, кто бы ни предложил их.
Чем интересен проект? Он, прежде всего, преемственен, – а это самое главное для людей Традиции. Он отражает современный этап жизни той вечной силы, которую называют иногда Русская Идея. По крайне мере – некоторые стороны жизни, какие могут быть переданы средствами художественного произведения. То есть, проект Астахова именно русский традиционный: по содержанию; по форме; по установкам. Возможно, эта характеристика требует обоснования и пояснений.
Слово «традиционный» не означает в наших устах калькирования наработанных форм. Напротив, если речь идет о живой традиции – форма обязательно изменяется. Как правильно замечает наш старый соратник Логинов, благо, если передается вечное языком, внятным для современности. А времена ведь меняются, мы все это хорошо чувствуем. И соответственно меняется форма. Причем, сказанное прежде всего относится к произведению художественному. И тем острей для писателя следующая проблема: передавая доступно – не огрубить. И, сонастраиваясь с эпохой, – под эпоху сию отнюдь не подлаживаться. Конечно – если действительно желаешь передать вечное. Поэтому обязательно что-то должно остаться и неизменным. Вот именно эту базовую, сакральную неизменность мы чувствуем у Астахова – при всех новшествах.
Во-первых, Ярослав Астахов описывает реальную жизнь. То есть жизнь, в которой действует человек, Бог и дьявол; в которой иногда случаются чудеса и встречаются необыкновенные вещи, колдуны и чудовища. Да, это вам не «реализм» с его плоской и фантастической моделью мира, где существуют лишь свои и чужие, полицейские и воры, председатели колхозов и кулаки, а также и производственные, возрастные, половые и другие проблемы. Да русский человек просто запьет с тоски, если вправду – подчеркиваю, вправду! – поверит, что будто он живет в таком мире, где Бога нет, и никаких чудес не бывает. Русские писатели (если уж и не все, так абсолютное большинство) в настолько убогий мир никогда не верили! И в этом смысле были твердыми реалистами – а не «реалистами», т.е. фантазерами-редукционистами – Николай Гоголь, Александр Пушкин, Михаил Лермонтов, Леонид и Даниил Андреевы, Михаил Булгаков… У Николая Лескова и Федора Достоевского, которых «реалисты» иногда почему-то называют предтечами, тоже не обходится, между прочим, без чудес и знамений.
Во-вторых, такое же соразмерное постоянство мы видим в стиле Астахова. Его характерный стиль это, пожалуй, простое описание событийного хода – спокойное, как бы лихо ни был «закручен сюжет». При минимуме эмоций и лирических отступлений. (Немного перебирает, возможно, с отступлениями философскими. Но этого едва ли можно избегнуть, когда перед тобою вечные темы.) Ярослав дает иногда – немногими, но значимыми штрихами – описание быта, и однако ни в коем случае – бытовухи. То есть, не принесет он в жертву красоту ни стиля, ни содержания – так называемой достоверности. Язык Астахова чуть условен, однако он этой условности знает меру, он в нее не заигрывается. И эта, я бы назвал, обоюдоострая сдержанность привлекает. (В противоположность этому безусловная передача, которую нынче иные считают модной, по сути представляет не перевод с языка событий на язык Слова, а лишь убогий подстрочник.) Итак, манера Ярослава Астахова – скуповатая и размеренная, выделяющая прежде всего динамику действия – напоминает язык баллады. И может быть, я бы даже сказал, строй былины. Хотя с последним утверждением можно спорить.
В-третьих, наконец, привлекательно содержание. При разговоре о нем нельзя обойти вопрос о жанровой принадлежности «Лезвия Осознания». Формально это сборник рассказов; фактически же, однако, это роман в рассказах – как, например, существуют романы в письмах. Отдельные новеллы на первый взгляд не связаны меж собой. Ни общей сюжетной линией, ни героями, как это в повсеместных теперь мыльных операх. И тем не менее, приглядевшись, мы обнаруживаем строго логическую последовательность, в которой располагаются произведения. Именно же это последовательность развертывания идеи – художественной и философской. И даже, рискну сказать, идея богословская проницает все эти тексты, от первого до последнего, единым ходом развития и с апофеозом в завершающем произведении. Так что никакой из рассказов нельзя поменять местами с каким-либо другим, подобно тому как нельзя произвольно изменить взаиморасположение глав романа.
Рассказы обрамляют небольшие стихотворения Астахова. Они – как эпиграф и постскриптум. Но не совсем. Подчас они немного и спорят с его же прозою. Что ж, стихи и проза нередко спорят и в жизни каждого из нас, таково их взаимное отношение.
Итак, произведение цикла первое… Оно являет собой по объему, скорее, повесть. В ней речь идет о чудовище, и существо это оказывается некой загадкой, тайной. Непостижимой вещью-в-себе. Рассказанное приглашает задуматься, на мой взгляд, горделивых колдунов (какой ни вкладывай смысл в это слово): а хорошо ли они знают природу сил, которые вызывают ради обделывания своих делишек? ведают ли, что принесут еще эти силы?
А далее мы видим уже рассказ, в котором повествование ведется, напротив, непосредственно от лица чудовища.
Затем развертывается история, как олицетворение зла может разрастись даже до размера самой Вселенной. Монстр, способный привести Мир к скончанью времен. Вот перед нами уже и апокалипсический Зверь. Астахов, описывая Зверя сего, не отбивает хлеб у священника, не читает проповедь; но уж тем более он далек от поверхностно-энергичного пафоса западного блокбастера, ибо не упускает из внимания главное: корень всего – в душе.
Такая установка пронизывает и остальные рассказы сборника. Именно в этом ярко видна преемственность, потому что русский писатель всегда был и есть ныне прежде всего философ, а уже плюс к тому – занимательный рассказчик, а не наоборот. И неизменна позиция этого философа: внутреннее определяет внешнее. Корни в душе. Сознание диктует бытие.
Подобная установка делает любое произведение – будь то реалистический очерк, или же детектив, или готика, или даже фантастика – делает любое сказываемое философскою притчей.
Далее же идет рассказ, описывающий «нормальную» жизнь под властию апокалипсического Зверя. Эпиграфом у него соответствующая цитата из Откровения Иоанна.
Вослед – еще одно очень краткое произведение, выполненное в новаторском жанре. Это изобретение Астахова: «сон» – якобы простой пересказ видений, идущих пред взором спящего. На деле же это есть развитие идеи жанра стихотворения в прозе. Посредством череды концентрированных метафор описывается зло – в ракурсе неминуемости гибели своей, саморазрушения.
Такая тема слегка затрагивалась уже и в первом рассказе цикла: имеется у зла или нет внутренняя устойчивость? И вот Астахов возвращается к ней в предпоследнем тексте. Тема развертывается совсем иначе, однако она все та же – как бы замыкается круг.
Развитие художественной идеи проходит, описывая данный виток, довольно мрачные фабулы. Как будто совершается странствие по орбите ада. Оно б и вправду так было, если бы не венчающая новелла – именно она, кстати, наиболее откровенно показывает себя философской притчей. Я говорю о «Лезвии Осознания» – о рассказе, который дал название сборнику.
У этого текста совсем особенная энергия. Она способна сообщить совершенно иное звучание всем предшествующим произведениям. Ужасы и потери перестают вызывать отчаяние. Вспоминаешь невольно слова Апостола: смерть, где жало твое? Проблема существования зла решается, насколько я способен судить, в духе, близком тому, что явлен в произведении «Saligia» русского философа и богослова Карсавина.
И вспоминаются еще строки песни иеромонаха Романа:
Я ничего с собою не возьму –
И потому мне ничего не нужно…
Этот несокрушимый покой, способный исчерпать бездну… Перо Астахова вырисовывает, казалось бы, больше все тени, тьму. При том в итоге оказывается написан Свет. И это вовсе не бледный «свет в конце тоннеля», искусственно добавляемый некоторыми оптимизма ради – по доброте душевной, дабы читателя бедного успокоить. Нет – восходя по изображеньям чудовищ, теней и тьмы, по неким как бы ступеням, Астахов наконец открывает совсем иное: вечное, безотносительное торжество над всем этим Света. Показывает природу этого торжества…
И вот еще что хочется на эту тему сказать. Верхогляды нередко понимают наше русское Православное христианство как религию печалования, какого-то бесконечного плача. До некоторой степени это и справедливо: во многом знании многия печали. Но это только ступени… Как можно не замечать, что – при всем при этом – на православных богослужениях многажды (двенадцать раз, по канону) повторяется слово «радуйся»? Почему?
Здесь мудрость и великая тайна. Душа, что проникает высшую сию тайну, – причащается Богу.
Творчество Ярослава Астахова, на мой взгляд, способствует этому великому Осознанию, этому приближению… Что большее может пожелать настоящий русский писатель?
Пожалуй, следует сказать еще несколько слов насчет оформления книги. Год, в который создано каждое из произведений, в нее вошедших, а также номера глав мы решили писать соответственно древнему русскому обычаю: используя для начертания числа сочетание букв под титлом. Мы вовсе не против употребленья арабских цифр, принятых во всем мире. Но иногда, нам кажется, не грех и вспомнить родной исконный обычай, чтобы не позабылся он вовсе.
По поручению редакционного совета альманаха «Исконный Триглав» - Анатолий Дворецков, Глава Русского Общества
P.S.
Если Вы захотите поделиться мыслями, которые вызвала у Вас книга, соображениями по поводу ее содержания или оформления – просьба обращаться по адресам: Москва 129327 а/я 9
rusobsch@narod.ru
astakhov_ya@newmail.r